Жадность, давящая тяжестью в животе, нехотя отступила, оставляя после себя лишь сладкую слабость и тоску по теплу. Ее Радо утоляет в то же мгновение, едва Роанн загадывает это: прижимается, чуть накрывая собой, и обнимает. С уютом близости накатывает ленивое и сонное, будто оказался укрыт большим тёплым одеялом.
     — Хочу, — признается Роанн, пусть даже от этого с новой волной жара разливается по щекам яркий румянец.
     И он честен: как бы ни тянуло ещё хоть немножко поглядеть на Радо таким — с искорками лукавства в потемневших глазах, с довольной и мягкой улыбкой на губах — упрямая сонливость делает веки тяжелыми. Ему хочется прильнуть ближе, и он не отказывает себе в этом: время, когда стеснялся и медлил, прошло. Теперь живет каждым днём, ведь дни больше не принесут боли.
    — Завтра… — сонно повторяет Роанн следом, не вполне осознавая смысл сказанного, ориентируясь только на интонацию и мягкость в голосе. Он только рассеянно смотрит-любуется, как золотые локоны оплетают случайно смуглые пальцы.
     Обещание действует успокаивающе, но сильнее — близость. Не столь важно, где теперь, в удобной постели или на голой земле, пожалуй, даже не заметил бы. И променял бы все на свете на ночь на двоих, разве что теперь этого и не нужно. Они в своем праве и на своем месте: наконец-то рядом друг с другом. Скучал не по лесу и стенам, а по взгляду и улыбке.
     — Я дома, — беззвучно шепчет он и прячет лицо на груди Радо. — Я уже дома.
      Засыпать больше не страшно; теперь достаточно позвать, и Радо прогонит любой кошмар. Темное отступит, достаточно только поцеловать смуглую щеку или улыбающиеся губы. Не будет дрожи, и вечно одинокое гладко отполированное кольцо на ленте на шее вспомнит прикосновения пальцев своего создателя. Оно выполнило свою роль: обещание встретиться было сдержано. Впереди новые, но их, как сладкий десерт, Роанну хочется растянуть. Загадывать желания будет так же сладко, как совсем недавно — утолять голод друг до друга.
      Кошмары не пугают — и потому Роанну и вовсе ничего не снится. Вместо беспокойных страхов и одиночества, преследовавших его по ночам, он растворяется в настоящем, в тепле любимых рук и близости. Может, Радо его солнце, жаркое и светлое, не оставляющее теней вокруг. Это объяснило бы, почему Роанну так, почему тело отзывается, становится совсем мягким и податливым, тает, как воск свечи, подстраиваясь под чужие ладони.
     От этой мысли Роанн улыбается и наконец позволяет себе прикрыть глаза.
     Они вдвоём. Наконец — в полном смысле.
***
      Просыпаться, ощущая на щеке тепло чужой груди, согревающее объятие, придерживающее под лопатками, кажется попросту невозможным. Роанн инстинктивно замирает, кажется, даже задерживает дыхание, так боясь спугнуть мираж, и зажмуривается крепко. Может, на свою беду: следом за темнотой перед глазами приходят воспоминания. Жаркие, прикусывающие проказливо пламенем кончики ушей, напоминая о сладком и бесстыдном.
      Возможно, он едва не уронил какой-то чрезвычайно смущенный звук. Порыва вскочить с постели, пряча румяное лицо, нет совсем; хотя Роанн и не находит пока в себе смелости открыть глаза, он тянется на ощупь навстречу, как цветок к солнцу: скользит коленкой между чужих, путаясь ногами, и проводит ладонью по крепкой спине. Вчера был спрятан за ней, и…
      Не замёрз за ночь. Было жарко.

Нет ничего приятнее, чем прильнуть, растворяясь в ощущении любимого тела и запаха. Мягкие поцелуи у глаз будят окончательно, но Роанн ещё чуточку задерживается, не открывает их, чтобы не переставали целовать. Вряд ли в ближайшие дни — нет, годы, десятилетия — сможет этим насытиться.
     — Доброе утро, мой свет, — и улыбается, наконец-то любуясь Радо. У него и во снах был такой мягкий взгляд.
     Ненадолго укладывается обратно, просто потому что теперь они могут себе это позволить. И слушает, слушает любимый голос, чуть рокочущий со сна — или от довольства воспоминанием, которое успели оставить себе вчера. Рассеянно трогает в ответ, перебирая жесткие тёмные пряди, разглядывая его снова и снова. Покорный только с ним, а вместе с тем по-степному свободный, любящий и совершенно ни на кого не похожий… чудесный. Только его.
     И коварный. Теперь уши жжёт сильнее, обжигает почти, словно успели ещё и укусить их словами.
     — Вчера… думаю, от такого у меня только больше сил стало, — последнее — совсем шепотом, чтобы только между ними осталось. Едва мог справиться даже с взглядом Радо! — Искупаться будет славно. С этого и начнем, да? Речка ничем не хуже горячего источника!
     Он даже подмигивает, как будто не смутился сам от воспоминаний. Роанн ещё не догадывается, что теперь любое, напоминающее о смуглой горячей коже, которой так сладко было касаться вечером, будет неотступно преследовать и выдавать его румянцем.
     Украв ещё парочку коротких поцелуев с губ, Роанн усаживается на постели и оглядывается вокруг. Одеяла в беспорядке, и сам после такого вечера наверняка ужасно взъерошенный; взгляд цепляется за сброшенную в порыве рубашку Радо. Почти ощущая, как ярко и горячо проступает румянец на скулах, он подбирает ее и подсаживается поближе, чтобы вдвоём управиться.
      Пусть взгляд с сожалением провожает смуглое, прикрытое теперь тканью, Роанну нравится помогать одеться. Так появляется ещё больше поводов поцеловать: один рукав — поцелуй, второй — ещё. За каждую пуговицу вознаграждает, и на пару мгновений задерживается, прильнув к груди, чтобы вспомнить близость. И если не застегнул пару верхних пуговиц, то от забывчивости, а вовсе не потому, что так нравится видеть больше.
     — Как думаешь, можно мне поцелуев на завтрак? — прячет игривое в глазах, стараясь казаться серьезным.
     Голода пока совсем немного, и за лаской потянулся бы охотнее. Следом начинает приводить себя в порядок, готовясь ко дню. Не особенно старается, ведь ещё у речки придётся раздеться; об этом старался пока не думать, хотя сладкое и горячее томление где-то внутри снова завозилось, отвлекая от мыслей. Пришлось вспорхнуть с кровати, побродить по отрезвляюще прохладным доскам пола до сапог, чтобы остудить голову. Даже украдкой бросил взгляд на оставшегося в постели Радо: очень правильно смотрелся. Будто их постель, на двоих. Такое каждое утро хотелось видеть.
     Немного замешкавшись, не прячет кольцо на шее под одеждой, а перекладывает поверх одежды на грудь. Бросает быстрый взгляд на Радо: теперь заметнее знак, что взят-отдан уже?

Он помнил, что поцелуи — это вкусно.
     Но мало успели, и в воспоминании осталось только уверенное, но размытое славно; тепло, приятно, хорошо, но как точно — этого сказать не мог. Если бы знал, что на долгие годы от них останется только воспоминание и неосязаемое прикосновение во сне, то попытался бы запомнить крепче.
     Сейчас легко угоститься любым поцелуем: неторопливым приветственным, когда только проснулись и встречают новый день, обещавший много радости; сладким и беглым, на десерт к порции завтрака, все равно что ягодки к каше; поддразнивающим и глубоким, как теперь, когда непривычный к такому Роанн краснеет до кончиков ушей. Он облизывает губы, собирая вкус и словно до сих пор прислушиваясь к тому, как сладко звучало. Даже если он смущен, обещает себе попросить повторить: вдруг не распробовал хорошенько это новое?
     Приходит в себя только на пороге домика, рассеянно оглядывая приютившие стены. Радо помогает с одеждой, и Роанн с довольным видом вжимает голову в плечи, становясь в великоватом плаще похожим на пригревшегося воробушка, и бросает благодарный взгляд: даже если сейчас согрет, в пути пригодится.
     — Готов! Я ужасно соскучился по дому.
     Он улыбается, и в его словах и голосе нет грусти; старается больше не тратить сейчас на мрачную часть раньше. И очень легко забыть обо всем печальном, когда можно протянуть руку и переплести смуглые горячие пальцы со своими.
     Дорога сама стелится под ногами, даром что не мягкий тканый ковёр. В лесу красиво и тепло — хотя, может, дело в том, что Роанн то и дело прижимается к боку Радо и бросает быстрые игривые взгляды: ведь он непременно почувствует и посмотрит в ответ. От сознания того, что до дома остался всего день пути, во всём теле гуляет легкость, будто не демон вовсе, а легкокрылый ветер, того и гляди закружит в танце.
     Снова поймав взгляд Радо, он подмигивает в ответ и легонько покачивает их руками. Идти не спеша хорошо: все теперь кажется торжественным и вместе с тем домашним. Сплетенные над головой ветви — зелёный тоннель, ведущий прямо к Гнезду; виднеющиеся вдалеке костерки ягод — указывающие путь огоньки. Солнце будто улыбается им, и Роанну кажется, что лес тоже рад их возвращению домой.
     — А ты смог бы речку волчьим чутьем найти? Или ещё что-нибудь, — задумчиво спрашивает, глядя в сторону. — Мне кажется, лес с тобой так ладит, может, подсказал бы…
     Сам прислушивается, но ничегошеньки не слышит. Зато теперь можно без всякого стеснения — повод есть! — смотреть на Радо, мигом позабыв о всей прелести леса.
     Всегда ли был таким высоким, или в первую встречу сам был не таким хрупким? Роанн точно помнит, что было достаточно чуточку подняться на цыпочках — и дотянулся бы. Теперь бы не вышло. В мыслях сразу возникает лукавая идея; совсем безобидная хитрость, но ведь и он сам настоящий демон.
     — Угадаешь, про что я теперь думаю?
     И он игриво склоняет голову, бросает кокетливый, но совершенно невинный взгляд.
     Тут же старается сконцентрироваться на одном. Мысли, правда, сбиваются: сначала представляет, как Радо чуть склоняется, чтобы подставить лицо для поцелуя, а потом — его дома, в распахнутой рубашке, и его на речке, совершенно…
Роанн моргает, спохватывается, торопливо в мыслях повторяет главное: наклонись чуточку!